2000 Карелия, р. Южная Шуя (водный, 8дн).


Маршрут: первый автомобильный мост - р. Шуя - первый Хаутаваарский мост.
Время проведения: 01.05 - 09.05.2000.
Состав: Санька - тритоновская Свирь-Н; Игорек, Наталья - прийоновские Т-Слаломы.


Пройдя Шую по малой воде в августе 1999 года, мы обрадовались, и весной почему-то пошли на нее же в половодье. Воды оказалось неожиданно много (неожиданно, т.к. мы - чайники), и мы снялись с маршрута у Хаутаваарских мостов, попутно страшно переругавшись...

В поезде я стоял в коридоре и глядел в окошко, за которым что-то темнело, и предвкушал нечастое в жизни счастье. Как оказалось я звонко обломился (словосочетание, запомненное из какого-то Тишкиного отчета),- не поход получился, а полный бардак и даже хуже, с позывами к членовредительству, глобальными ссорами на почве гусаков (Гоголь вызван из небытия попытками Игорька озаглавить сей опус) и вообще сплошными негативными эмоциями.
два силуэта в каяках  -- два силуэта в каяках
Но я ехал в поезде и, к счастью, ничего этого не знал! А то бы выбросился из окна под какой-нибудь встречный товарняк!
А в Петрозаводске было холодно, ветер, покупка двух хлебов и двух же литров полупроцентного молока! Здесь же ждал мужик на машине, который в начале отвез на свою турбазу и там мы загрузились каяками, а потом - на автомобильный мост у истока Шуи. Я сидел на переднем сиденье "москвича", одетый в свежекупленную полартековую жилетку, от мыслей о цене которой у меня как у нищего студента даже кружилась голова, и проникался сутью происходящего: какой я крутой, а!!! Меня, убогого, везут куда-то через холодные леса, к какой-то холодной реке, на прицепе два каяка, пусть не для меня, но все равно!!!
Это были удивительно приятные ощущения. В отместку за них весь остальный поход (назовем это так) вылился в полную задницу... Как было когда-то давно сказано одним моим другом,- глобальная жопа эта та, которую узнаешь только изнутри.

Впереди что-то шумело, что вполне могло оказаться "Гривой", и мы задумали пристать ради осмотра: более чем метровые валы на первом же пороге нас всех напугали, даже меня, хотя с моей байдаркой они едва ли могли что-нибудь сделать. Течение, быстрое даже на плесах, перед порогом стало ускоряться катастрофически и ленивое обсуждение к какому бы берегу пристать внезапно перерасло в непобедимое желание пристать куда угодно как можно быстрее! А по случаю половодья найти берег было не так-то просто; от склона ближайшего холма реку отделяла полоса затопленного леса шириной метов десять-пятнадцать, на которой и стоять нельзя (можно, только по грудь в воде, в лучшем случае), и проплыть страшно среди сучков и коряг. Игорьку с Натальей в этом плане было явно легче - опасности пропороться у пластиковых каяков нет как класса; я же успел нырнуть в просвет между деревьев там, где течение было уже сокрушающе сильно...
Игорек обычно разгонялся и выпрыгивал на берег почти всем корпусом, после чего вытаскивал Наталью и позволял ей покинуть каяк уже на суше, то есть, ноги им мочить не приходилось. Я же со своей байдаркой имел проблемы - она была немножко больше по размерам и немножко больше уязвима для различных острых древесных отростков...
Мы вылезли на берег (это все был левый берег, кстати) и повлеклись в направлении вниз по течению с целью посмотреть. В начале путь наш проходил по склону довольно высокого холма, но довольно скоро мы оказались в низине, полностью затопленной насколько хватало глаз. Довольно часто в нее были натыканы темно-зеленые и черные елки, вода в них отражалась такого же цвета и вообще место было довольно мрачное; реку разглядеть толком нельзя было. Вопреки сказанному абзацем выше Игорек почему-то был более мокр чем я, наверное он проявлял героизм при вытаскивании Натальиного каяка на берег, поэтому сейчас именно он отправился вперед, а я и следом за мной Наталья отправились по берегу затопленной низины в обход. Обход уводил нас все дальше и дальше, дальше от реки и притом еще и против течения, и с каждым шагом открывались все новые и новые затопленные пространства. Наконец я в сердцах воскликнул:
-Имея неопрен за такую чертову уйму денег, глупо бояться лужи по колено!- и смело отправился назад. Дойдя до того места, где две минуты назад расстался с Игорьком, я снова встретил его и по нему было заметно, что лужа вовсе не по колено.
-Там становилось все глубже и глубже,- сказал он,- и даже наблюдалось подобие течения. Ты попробовал обойти?
-Хрен обойдешь.
Подошедшей Наталье Игорек объяснил причину своего возвращения так:
-Мало ли, схватит какой-нибудь лесной зверь за ногу...
-Какой зверь?
-Лесной смогулий,- ответил Игорек (как-то на днях у нас обсуждалось слово "магнолия").
-Ой. А кто это?- нахмурившись, спросила Наталья. Видимо, в силу каких-то причин она была несколько обколбашена.
-А еще по весне просыпаются екарные бабаи,- подсказал Игорек.
-А-а-а...
Далее они с Натальей куда-то удалились, я не смотрел куда, едва ли они удалялись с целью что-либо общественно полезное разузнавать. Вернувшись через долгое время, Игорек заявил что с этого берега действительно черта с два рассмотришь и нужно переплывать на другой.
Я уже минут двадцать в одиночестве рассматривал несущуюся передо мной реку и мысли она навевала самые мрачные; также на душевный настрой сильно влияли начавшийся дождик и непонятно чем вызыванная резь в желудке. Река была свинцового цвета, ее поверхность плавно шевелилась в предвкушении порога, впереди насупившись шумела вода и то и дело ветер пробегал по деревьям с соответствующим аккустическим результатом; масса движущейся воды, огромный расход чувствовался на расстоянии и внушал страх.
Выйти здесь из полосы затопленного леса на струю означало за пять-шесть секунд достичь начала порога (если под началом порога подразумевать первое волнение) - до него было метров двадцать; перескать реку можно было только существенно выше, а для того чтобы туда попасть следовало метров сто как минимум провестись между деревьев. Игорек оттащил на соответствующее расстояние Натальин каяк и они сели употреблять курагу; я же рассматривал путь, который необходимо было преодолеть, и мне становилось все грустнее и грустнее, потому что чуть выше места, где была зачалена моя байдарка, огромное поваленное дерево закрывало все пути, по которым можно было бы пронестись, или провестись, или проплыть...
Я сообщил свое невеселое наблюдение Игорьку и мы стали думать вместе; я думал о том, как я несчастен и какое я получаю от этого удовольствие; еще я думал о том, что успело случиться уже в этом походе, но поскольку я не описываю это в данном произведении, я не буду описывать и содержимое моих депрессивных раздумий.
-А что ты предлагаешь делать?- спросил меня Игорек.
В общем-то предложить мне было совершенно нечего, но не хотелось в этом признаваться. Я сказал:
-Например: кто-нибудь один переплывает туда на каяке и смотрит порог...
Относительно личности человека, подразумеваемого под этим "кем-нибудь", никаких сомнений не было, и этому человеку план не казался удачным, как впрочем и мне. Игорек осмотрел лежащее дерево, которое повергло меня в уныние, и сказал:
-Если я твою байдарку здесь проведу, это тебя устроит?
Судя по всему, Игорек предпочитал проплыть в моей байдарке сто метров среди кустов и деревьев, нежели выслушивать еще черт-те сколько мое бессмысленное нытье. Кроме того, это выйгрыш с чисто практической стороны: на чужой байдарке можно вытворять более смелые вещи, чем на своей собственной; мне моя байдарка все время кажется слишком хрупкой и нежной и я не решаюсь на эксперименты с ней; Игорек же никогда не страдал ответственностью за вверенные ему материальные ценности.
Игорек довольно смело обогнул поваленное дерево, протиснув байдарку в какую-то узкую щель между пригорошней здоровенных берез и ощетиневшейся обломанными ветками елкой, и с завидной скоростью двинулся дальше, давя носом хрупкие деревца и совершенно игнорируя многочисленные заросли кустов. Первые несколько секунд я не решался раскрыть сожмуренных глаз, мне с удивительной четкостью представлялась нашинкованная шкура, бьющие из дна фонтанчики воды и прочие ужасы. Однако, посмотрев наконец на уплывшего уже довольно далеко Игорька и увидев, что байдарка еще не скрылась под водой, я немножко успокоился, взял на носовую (или кормовую) петлю Игорьков каяк и уныло потащил его (волоком) по пням и камням, то пробираясь через холмы голого черничника (хмм, или вереска), то по колено в воде среди мокрых деревьев.

холодный берег...  -- холодный берег...
Через пять минут мы пристали к правому берегу, метрах в стах от начала порога. Я был уже чуточку смелее, но все равно чалка стоила мне немалых душевных мук - пришлось проехаться по кустам и корягам, их острые сучки, вместо того чтобы пропарывать шкуру, отламывались сами или отъезжали в сторону вместе со всем деревом.
Вылезая из байдарки в воду (о том, чтобы поставить ее бортом к берегу, не могло быть и речи; кормой к берегу тоже не получилось), я с удивительной отчетливостью ощутил разницу между тем уровнем воды, в котором мне приходилось ходить на другом берегу, и тем, который оказался здесь; неопрен, успешно выполняющий свои функции (попробовал бы он их не выполнять за такие-то деньги!), разумеется согревает, но первые пять-дестяь секунд, когда вода уже пропитала его, но еще не нагрелась, ощущения далеки от приятных (но надо полагать, так же далеки от ощущений совсем незащищенного человека). Сейчас я чувствовал это на себе - чувствовал на бедрах полоску шириной сантиметров пять, то место, которое ранее было сухим, коротое не намочил в прошлый раз, а намочил только сейчас. Очень забавно.
Едва вылезя на берег, Игорек начал кидать в меня снежками, но к счастью не попал, потом переключился на открытое очко моей байдарки, но не попал и туда. На этом берегу тоже были затопленные березы, осины и кусты, на надводном склоне холма - черные ели, под ними отдельными пятнами лежали толстые пласты снега, тяжелого и похожего консистенцией на мокрый сахар; мы пошли вперед в надежде хоть отсюда осмотреть порог.
Однако очень быстро, как и на прошлом берегу (хороший оборот, а?), холм куда-то исчез, и мы шли уже по едва возвышающемуся из воды болоту. В этот момент, несмотря на дождик и резь в желудке, на меня вдруг накатило ощущение бесконечного (ну, мало конечного) кайфа, вызванное тем же неопреном: я мог идти по колено в воде, не чувствуя холода, выходить на берег и идти по колено в снегу, делать все это под нудным недодождем,- о, как это было здорово!
Да. А еще через минуту мы вышли к сплошной воде: лес заканчивался, впереди открытое водное пространство, уходящее вправо ну очень далеко. Метрах в пятидесяти впереди следующий покрытый лесом холм. Хорошо видна река; спокойная река, быстрое течение, конечно, но нет порога. Только в конце плеса, метрах в двухстах, что-то пенится и шумит грозно. Что бы это такое было?
А та фича, которую мы с таким страхом пытались осмотреть в сумме почти два часа, оказалась локальным перекатом, возникшем по случаю большой воды, с двумя-тремя двадцатисантиметровыми волнами. Мы немножко побросали матюги в безответное пространство, наполненное ветром, дождем и начинающимся вечером... Игорек утешал себя тем, что подобное времяпровождение есть меньшая ошибка, чем идти без просмотра (или эта фраза относилась ко мне, сунувшемуся в первый порог без просмотра и получившего там полутораметровым валом по морде,- просто от неожиданности). К слову, в прошлом походе все мои робкие позывы к осмотру гасились Игорьком же в корне. А еще, если уж развивать тему, не сейчас но в другое время, утомленный очередным приставанием к берегу ради просмотра якобы существующей впереди шиверы, я спросил:
-Игорек, давно у тебя появилась привычка осматривать препятствия?
-Да в общем-то с первого моего похода, с Суны,- ответил Игорек на полном серьезе. Что он хотел сказать?.. То есть, в отличии от меня, Игорек обычно говорит именно то, что хочет сказать. Тогда: что он имел в виду?.. Как это заявление согласуется с фактами и вообще с чем бы то ни было - я до сих пор не понимаю...
Словом, мы быстро и злобно прошли этот перекат и зачалились в лесу на склоне следующего холма, перед порогом Грива. Он был безумно красив, он был полон ослепительно белой пены, желтой воды и скалящихся полутораметровых валов, но об этом я уже не буду говорить.

Суойокский каскад превратился в один порог, начинающийся неслабой шиверой и имеющий кульминацию (какое громкое слово, а) после автомобильного моста. Про шиверу ничего сказать не можем, потому что не шли ее: не могли оценить расстояние от поверхности воды до моста, боялись, таво... головку ушибить...
Как-то наши сплавсредства оказались в затопленном лесу чуть выше моста. Не буду описывать как. Упомяну ради объективности, что байдарку мою проводил Игорек, я на это с берега глядел и эмоции на Игорьковом лице были написаны достаточно однозначные, особенно в те моменты, когда приходилось туговато (кое-где сквозь деревья шла неслабая струя). Однако атмосфера была так накалена предварительным диалогом, что вместо благодарности я испытывал с трудом сдерживаемую злобу. Игорек не похож на мазохиста и судя по тому, сколько радости доставила ему возня с моей байдаркой, он тоже был не в лучшем настроении.
Дальше - перетащить байду и каяки через дорогу и начать сплав из небольшого улова у самого моста (или, как петербуржцу, мне нужно говорить "суводь"?). Дорога на песчаной насыпи. Деревья покрыты слоем пыли...
История из жизни. Идут три молодых человека по лесу. Первый вдруг проваливается в незаметную яму подо мхом по щиколотку, идет дальше, ругаясь по поводу промоченной обуви. Второй выражает свое сочувствие первому и сейчас же проваливается в ту же ямку. Третий находит в этом что-то смешное и громко заявляет об этом, и через три шага наступает в ту же ямку. Этим третьим был я.
Со скрипом и матюгами перетаскиваем неразгруженную байдарку через дорогу. Начинаем спускаться по грязной песчаной насыпи, по которой уже не раз прошлись, вдруг оказывается, что это покрытый коркой пыли сугроб! Став тяжелее с байдаркой в руке, Игорек, идущий первым, проваливается ногой в снег (глубже чем по колено), роняет байдарку, едва не падает, матерится с удесятеренной энергией. Через несколько секунд все-таки мы оба улыбаемся, в конце концов ничего страшного не произошло. Игорек вытаскивает ногу из дыры, берет байдарку и мы продолжаем движение в прерванном направлении... Надо ли продолжать...
Далее мы перетаскиваем каяки, а потом Игорек с Натальей уходят вперед просматривать оставшуюся часть порога. Я наслаждаюсь тем, что видно от моста: полутораметровые валы в центре реки, полутораметровые же вдоль внешнего берега у ближайшего поворота, совсем рядом вода, идущая через правый пролет моста, переваливается через огромный валун метровым сливом, завершающимся белой бочкой, прыгающая в ней пена похожа на сметану. Я сажусь на корточки: поверхность воды во многих местах оказыватся выше уровня глаз, это кажется страшным. Игорек с Натальей возвращаются и уходят, забрав Натальин каяк - она порог не идет, майская Шуя оказалась не той речкой, на которой можно впервые садиться в каяк.
Они ушли, а я остался стоять у моста, в десяти метрах от дороги, сторожа свою байду и Игорьков каяк. От дороги я был виден и многочисленные жители деревни, успевшие пройти по мосту, пока мы таскали лодки, наверняка распространили известия о туристах среди всех, кого это могло как-то коснуться. Когда мы первый раз увидели мотоциклиста, увидевшего нас и развернувшегося, я недобро сказал:
-Сейчас он развернется и расскажет о нас кому надо...
-Кого надо я не боюсь,- ответил Игорек, имея в виду заготовленный на случай погранцов список группы,- я боюсь кого не надо.
И вот я стоял, а по дороге ехали кто не надо. Мне пришлось некоторое время с ними говорить, короче, они уехали, но по многим причинам мне все случившееся крайне не понравилось. И поэтому я ждал теперь Игорька довольно нервно; ему никогда не приходит в голову следить за временем (просыпаясь около одиннадцати, они собирались к отплыву только к половине четвертого, я не преувеличиваю! Грош цена оказалась словам про то, что прошлогоднего торможения не повторится.), и сейчас он тоже не торопился. Понятно, что, занимаясь чем-то вместе с любимой девушкой, времени тратится больше, чем работа требует сама по себе; но сейчас мне не нравилось находиться у дороги, потому что я все время боялся, что уехавшие нехорошие люди вернутся, и, естественно, злился на Игорька, который неизвестно где неизвестно чем занимался (или наоборот, известно где (на ближайшем мысу) известно чем); вместе с тем я не мог уйти, потому что здесь лежали все-таки две лодки; возможно, стоило спокойно уплыть, а на последующие Игорьковские заявления сказать "а что ей сделается, сходишь и заберешь",- такие поступки в духе Игорька; кроме того, себе бы нервы сберег; но тогда мне даже в голову не пришло так поступить, что, в общем-то, тоже неплохо...
Далее по дороги шли три человека - два мужика и тетка, люди явно относящиеся к "положительной" категории "местных", то есть, не гопники какие-нибудь; мужики шли с ведрами собирать березовый сок. Они сразу же стали мне говорить, что порог легкий, что они его на своих рыбацких лодках ходили, я на все это лишь слабо улыбался. Потом мужики пошли дальше, а женщина (с характерным карельским лицом) задержалась; она довольно долго говорила мне, что мужики брешут, что ничего они не ходили, что и в нормальную воду к порогу подплывать боятся, а сейчас вода настолько высока, что никто из них ни за какие шиши в реку не полезет; она довольно долго описывала, насколько изменилась по случаю половодья река, она была не очень внятна по причине не слишком трезвости, наконец она отправилась догонять уже довольно далеко ушедших мужиков, перед уходом родив перл, который бесконечно меня развеселил.
-Закурить не найдется?- спросила она, по-моему это был бессмысленный вопрос, так как я был в мокрой одежде и с меня все время капала вода.
-Нет.
-А вообще куришь?
-Нет.
-Жалко, а то бы я тебя угостила,- она вытащила из кармана пачку "примы". Я покачал головой, и она ушла. В этом эпизоде, по-моему, сквозит бесконечная практичность деревенских жителей: покурить с собеседником - хорошо; но лучше курить его сигареты, чем свою "приму". Больше всего мне понравилась та простота и естественность, с которой все это спрашивалось, это был не выдуманный сейчас ход, а что-то заложенное на генетическом уровне.
Потом наконец явился Игорек и сказал, что очень напрягся, таская каяк по камням. Возможно. Я рассказал ему о проезжавших нехороших людях (настоящие уголовники, на иномарке - однозначно узнаваемые по кривым загорелым рожам и выбитым зубам) и Игорек предпочел поскорее уплыть.
Рядом с нами была набольшая суводь глубиной около полуметра и размером где-то четыре на восемь метров; совсем рядом со скоростью, к виду которой я никак не мог привыкнуть, неслась черная вода; здесь она была относительно спокойна - полуметровые валы, белая пена там, где вода шла через кусты; основные волны были ближе к центру реки или впереди у берега. Мне очень не нравился видный впереди поворот, потому что пенные шапки валов подпрыгивали у самых деревьев, а, зная о полосе подтопленного леса, я очень боялся, что струя может выкинуть на нее. Когда я спросил Игорька о сущности порога, он сказал лишь, что ничего сложного, за поворотом бочка, но на нее не выносит.
Я единым жестом столкнул байдарку с берега в воду, при этом немножко перестарался и она на метр-полтора высунулась на струю, я был сразу же награжден предупреждающим криком Игорька и своими собственными мгновенными, но острыми ощущениями, к счастью мне удалось быстро втащить ее обратно в суводь. Чтобы нормально выйти на струю и не налететь сразу же на кусты или не попасть лагом на какое-нибудь поваленное под водой дерево, нужно было подплыть к самому верхнему краю улова и выплывать оттуда. Игорек пошел первым, вышел на струю и сразу же куда-то унесся; следом за ним, натянув юбку и засунув колени под фальшборта, вышел из суводи и я.
Струя меня сразу же подхватила... Здесь, желая вызвать у читателя предчувствие последующих захватывающих событий, я делаю глубокомысленную паузу.

Каяк существенно развил в Игорьке склонность к преувеличениям. После первого порога, в котором были две цепочки валов высотой больше метра и которые явились для меня полной неожиданностью, Игорек заявил, что видел в нем несколько двухметровых валов. Я следил за его прохождением снизу с воды и ни разу не терял из виду его каску, поэтому наличие столь высоких волн я позволил себе поставить под сомнение. Игорек сразу же заявил, что это были пульсирующие валы.
О, на это возразить нечего! Нельзя ведь с уверенностью утверждать, что там не было пульсирующих валов, хотя, наверное, если бы я лучше разбирался в том, в чем причины их появления, я бы и мог утверждать... Как потом очень удачно выразился Васька, которому я пересказал этот случай, "эти валы пульсировали один раз в жизни".
Ближе к концу нашего горе-маршрута встретились нам шиверы, полностью затопленные майской водой, ставшие лишь беспокойно журчащими быстротоками. Однако, по неведомым причинам Игорька они страшно пугали, настолько, что "Олененка" он предпочел обносить, точнее обтаскивать, то есть - волоком тащить два каяка целый километр через болота и буреломы. Мне это объяснялось, цитирую: "сильной вертикальной турбулентностью, воронками и поганками, которых ты не замечаешь, а вот мы...". Оставим эти слова на совести автора, впрочем, как и все сказанные им слова. На "Ступеньке", которая тоже была затоплена, Игорек вообще перестал грести и расслабился, лодку его лениво крутило то в одну, то в другую сторону. После прохождения он заявил, что на его пути выросла десятисантиметровая поганка, с которой он в каяке съезжал назад. По-моему, чтобы искренне говорить такие вещи, поганки нужно употреблять внутрь...
Может, я чего-то не понимаю, может, там действительно очень хитрые течения, я этого просто не вижу. Может быть.
Но вернемся к Суойокскому каскаду.
Примерно десять секунд, которые я разгонялся в быстрой, но относительно гладкой струе, я мог наблюдать метрах в тридцати впереди Игорька. Я видел, как в желтой пене мелькнула красная каска и красные лопасти весла, через секунду он полностью скрылся за валом; потом он поднялся на следующий, снова мелькнули три красных обьекта, снова исчезли, снова мелькнули, снова исчезли. Потом мелькнул один красный обьект, позже идентифицированный как высунутое из-под воды весло. Дальнейшее я разглядеть не мог, потому что теперь интересное происходило со мной.
В отличии от Игорька, мне действительно было просто и весело. Здесь были полутораметровые косые валы, которые байдарка смело игнорировала; ух,- мы с ней забираемся на вал, пусть под углом тридцать градусов к валу, не страшно! Ух,- мы переваливаемся через верхушку, пенным гребнем в лицо, и вниз, в яму, а впереди черно и гладко вздымается стена следующего вала! Черт, как я это люблю! В общем-то получаемое удовольствие очень сродни катанию с горки на санках... Не увлекаюсь горными лыжами, потому что все время быть стоя - лень... А в лодке, как в санках, катаешься по водяным горкам - сидя...
А я ведь тоже, поддавшись на агитацию, думал пойти сюда на каяке, Игорек даже в сети обьявление повесил от моего имени... Как хорошо, что не пошел. Как я люблю свою байдарку...
Пройдя через эту цепочку, я оказался среди стихающего волнения и начал искать глазами Игорька,- и нашел, его вынесло в узкую каменистую протоку между правым берегом и островом (может, в нормальную воду там и нет протоки). Тут я был отвлечен от созерцания Игорька грозным шумом впереди с слева. Я посмотрел в данном направлении и мне стало страшно как никогда. Огромная поверхностная бочка (это полностью опрокидывающийся вал?) выглядит существенно внушительнее, чем жесткая и подлая, но маленькая. Сейчас я опишу, что я увидел: ярко-белый обьект веретенообразной формы, перпендикулярный течению, длиной в треть ширины реки и высотой по большей части около метра. Самым впечатляющим было то, что этот объект вращался мне навстречу. В общем-то ничего экстраординарного, просто большая красивая бочка, но когда замечаешь такое в десяти метрах впереди себя - пробирает.
На нее действительно не выносило и, спокойно созерцая ее, я проплыл метрах в пяти от ее правого края.
После этого я обогнул остров и уделил внимание произошедшему с Игорьком. Первое, что я увидел - только выплывающий из протоки перевернутый зеленый каяк. Я немножко удивился этому, потому что мне казалось, что Игорек плыл вместе с каяком,- как потом рассказал Игорек, они разделились сразу же. Второе, что я увидел - как всегда апатичную Наталью, то ли расслабляющуюся в каяке, то ли пытающуюся догнать уплывающую лодку Игорька. Мы догнали ее одновременно,- прекрасно, что дальше? Перевернутый каяк погружен настолько, что до петли на носу и на корме можно дотянутся, только опустив руку в воду по локоть. Никакой обвязки на моей лодке не было (как классический разгильдяй, я забыл ее дома) и поэтому никакой возможности оттащить перевернутый каяк к берегу у нас не было, дно у каяка гладкое и скользкое, что в общем-то неудивительно.
Я пытался сделать что-то с каяком, предложив Наталье тем временем сплавать за Игорьком, но она не могла выгрести против течения и поплыл я (в общем-то, действительно, непонятно, почему я подумал, что к Игорьку должна плыть она, что бы она смогла сделать в любом случае?). Течение было неслабым и выгрести действительно было сложно, к счастью Игорек избавил меня от необходимости подплывать к острову и сам пустился мне навстречу вплавь (гребя веслом!).
Течение внушало опасения вот почему: я уже сказал, что оно было достаточно быстрым даже на плесах. Это сказывалось во-первых на том, что выгребать против него было весьма и весьма нелегко, во-вторых на том, что расстояние до следующего порога - два с половиной километра (следует упомянуть, что на всем протяжении только один едва заметный изгиб) - вовсе не казалось большим. Когда я доплыл до Игорька, он вцепился мне в корму и я погреб в сторону Натальи, спокойно дрейфующей вместе с Игорьковским каяком уже метрах в ста от меня. Я, моя байдарка и весь набросанный в нее груз весим около ста килограммов, Игорек в мокрой одежде немногим меньше, и с таким водным якорем я не был способен на здоровое передвижение. Игорек умудрился (я не видел как) вылезти на корму и сесть на деку верхом, после чего нам удалось грести, причем с идеальной синхронизацией (ясное дело). К сожалению, не было возможности запечатлеть оседланную таким образом байдарку на фотографиях.
Мы догнали Наталью с каяками примерно на трети пути от Суойокского каскада до Медвежьего. Игорек слез с кормы и использовался в дальнейшем для соединения моей байдарки и своего каяка. Тут возникла еще одна проблема - берег был здесь понятием весьма размытым, а с болтающимся за кормой грузом у меня уже не хватало верткости на то, чтобы игнорируя течение юркнуть в метровую щель между деревьями. Я подплыл к берегу, точнее - к границе леса, и Игорек, с силой толкнув каяк, послал его в сторону суши, после чего, цепляясь за деревья, стал как-то выбираться сам, и я, избавившись от груза, тоже получил возможность кое-как пристать. От места киля до точки, где мы пристали к берегу, прошло больше километра.
Игорька знобило - холодно было рукам, вода заливалась под тритоновскую сплавную куртку и плохо оттуда выливалась. Также стала видна полная непригодность тритоновских спасжилетов (половина полезного обьема болтается в районе ушей), не имеющих пахового ремня или чего-нибудь его заменяющего. Я над этой проблемой думал уже давно и, признаться, ничего пока не придумал; первое приходящее в голову решение - пришить то что надо самому; но встретился ряд проблем конструктивного плана, то есть, как сделать так, чтобы паховый ремень (точнее, бедренная обвязка) не конфликтовала с юбкой? Второе приходящее в голову решение - купить качественно сделанный - упирается в (догадайтесь что) - цену соответствующей продукции...
Довольно неблагодарное дело - рассуждать на тему "что было бы если бы", но все-таки несколько слов хочется сказать. Первое - на мой взгляд, три человека - это мало. Не все с этим согласны, уйма людей ходит группами по трое, да и эта ситуация является примером, как втроем со всем справились... Но, если бы я кильнулся? Был бы полный. По-моему, будь еще одна байдарка, было бы спокойнее... Уже сумерки начинались...

Через час мы дрейфовали (Игорек с Натальей всю дорогу не утруждали себя греблей) по длинному плесу, течение было быстрое и поэтому пейзажи сменялись достаточно интенсивно и мы не скучали. Отчего-то устойчивым положением моей байдарки, к которому она приходила всегда, когда я позволял воде делать с ней все что она хочет, было носом вправо и назад (под углом около ста пятидесяти градусов от направления течения). Вообще, я искренне тащился: темнота вокруг, наверху ночной небесный свет, необычайно изящная легкая лодка бесшумно скользит по гладкой, как стекло, воде... Равномерное кап... кап... кап... с положенного поперек лодки весла. По поводу наступающей ночи все вокруг стало совсем синим и черным.
Мы встали на какой-то стоянке по той причине, что следующую уже могли не увидеть; за несколькими песчаными холмиками у берега начинались бесконечные пространства затопленного леса. Примечательно, что про эти места, где берег или отсутствует вовсе, или представляет собой множество болотных кочек, я после прошлого августа писал: ля-ля, высокие берега...
В мокрых пространствах все время плюхали бобры или еще какие-то крупные твари. После первого резкого плеска оттуда я насторожился:
-Это что?..
-Матюгов не слышно, значит бобер,- сказал Игорек...

пейзаж  -- пейзаж
На седьмой день, через несколько часов после пробуждения, мой взгляд упал на ГАНДОН, изъюзанный, конечно же, свисающий в районе пятки из Игорьковской крассовки. Игорек, очевидно, уже не один час в этих крассовках ходил, но ничего ненормального еще не заметил. У меня не хватило сил даже встать и пойти за фотоаппаратом, поэтому порадовать общество доказательствами сего происшествия я не могу; более того, я даже засмеяться не смог; я сказал какую-то спотыкающуюся фразу, призывающую Игорька обратить внимание на непорядок в одежде. Игорек обратил. Когда взаимные глаза схлопнулись до естественных размеров и жизнь вернулась в свое старое русло, Игорек, задумавшись о будущем, сказал:
-Пожалуйста, не называй это в своем предстоящем произведении - гандоном. Скажи - средство барьерной контрацепции...
-Извини, Игорек. После этой твоей просьбы - гандон и не иначе.
Только что читатель имел видеть, как я Игорька не обманул.

пейзаж  -- пейзаж
Закончилось это сомнительно мероприятее приступом бесцельного и трагического автостопа.
За вечер, что мы провели у шоссе, мимо проехало пять или шесть машин, и ни одна не вызвала у нас желания попытаться ее остановить; становилось ясно, что если хочется машину, нужно идти в Хаутаваару, до которой, по откуда-то взявшейся информации, восемь километров; впрочем, мы уже имели заподозрить карту в преступной неверности, как-то: по Игорьковским словам, поселок Гирвас, нарисованный будто бы на Мурманском шоссе, на самом деле находится в нескольких километрах от трассы,- раз прецедент; и второй, из обсуждаемых мест - шоссе Эссойла-Суоярви ни разу не пересекает железную дорогу, хотя на карте нарисовано нечто совсем и не такое; словом... - неясно, сколько до Хаутаваары. Вышка, которую видели с реки позапозавчера, именно там и находится...
Вечером, однако, совершили какое-то исследование прибрежных (или уместнее сказать - придорожных) местностей. По левому берегу довольно далеко уходили две относительно проезжие колеи, что было непонятно, потому что их пересекала высокая насыпь железной дороги и кроме того - довольно свежая траншея значительной глубины. Мы прошли по этой дороге до остатков старого моста, от которого сейчас ничего не торчало над водой, и вернулись; Игорек попытался залезть на вышку, и даже залез на среднюю площадку, но на самый верх все-таки забираться не стал.
Палатки мы поставили на правом берегу, как раз между автомобильным и железнодорожным мостами, на симпатичной полянке, возвышающейся на полтора-два метра над водой; это был вал, видимо искуственный, еще со времен войны (когда-то здесь проходила граница): в десяти метрах от реки начинался бесконечно затопленный лес, черные деревья, неподвижно торчащие из зеркальной воды; остатки каких-то окопов, поросшие кустарником. Со стоянки было хорошо видно шоссе и мост, но не наоборот; засранной ее тоже назвать нельзя было - лежал какой-то незначительный мусор, несомненно свидетельствовавший о с усилиями собиравшейся байдарке или катамаране.
Подъем был в шесть часов,- дал бы бог так просыпаться во время похода; оба мы, мрачные и невыспавшиеся, вышли на шоссе и какое-то время постояли в надежде на случайный грузовик, который вдруг захочет подвезти нас до Матросов (решено было ехать туда - посетить Большой Толли и доплыть оттуда до турбазы, где Игорек с Натальей одалживали каяки). Но грузовика не было, и других автомобилей не было; было утро девятого мая, не лучший день для чего бы то ни было... Вот как мы пришли к идее уходить с маршрута здесь:
Начальная идея - доплыть до Матросов, точнее до Соеважпорога, умерла по многим причинам. Безотносительно к личностям, основные - долгая возня на старте, погасившая всякий порыв, и Игорькова физиологическая неторопливость, переходящая порой в формы, называемые даже другими словами. Шестого числа, когда мы стояли в трех-четырех километрах до Хаутаваарских мостов, решили идти до Соддера; но за седьмое мы съели практически все остававшиеся продукты (я не могу это объяснить, но мы, с утра до вечера, не отходя от костра и/или примуса, кипятили воду, варили что-то и ели, точнее - жрали, еще точнее - хавали, с каким-то свинским энтузиазмом)... Вчера вечером, то есть восьмого числа, я предлагал доплыть хотя бы до Игнойлы (оставалась банка тушонки и на несколько раз гречи),- это было отвергнуто под предлогом, что будем гулять в Игнойле искать среди пьяных, зачем это надо? Да не доплыли бы мы к десятому до Игнойлы, когда же станем реалистами...
Что же дальше? Пошли мы в Хаутаваару, пустынное шоссе, петляющее по холмам, поросшим елками, соснами, еще какими-то деревьями, словом, красиво, идешь и сердце радуется и все остальное... Наконец появилась знакомая вышка, торчащая из-за дальнего холма, потом - первые избушки деревни; от мостов до нее было четыре-пять километров. Единственный невзрачный магазин был закрыт по случаю праздника; на ближайшем участке копался какой-то мужик, которого мы окликнули.
Я не помню что мы спрашивали (потому что спрашивал Игорек), что-то наверное бессмысленное; где машину достать? Нас послали на холм; поднявшись на холм, нашли там группу машин, но из разговора с еще некоторым количеством местного населения стало ясно, что и об этих машинах мечтать не приходится, впрочем, не очень-то и хотелось. Снова вниз с холма, снова разговор с какой-то женщиной, снова на вершину, уже другой возвышенности, где будто бы точно есть мужик с грузовичком.
Поднимаясь вверх по крутой разбитой дороге, оглядываюсь по сторонам и продолжаю восторгаться открывающимися во все стороны панорамами волнистых зеленых земель, под бледно-голубым ощутимо сферическим куполом неба с кляксами белых, черных и синих облаков. На вершине холма мы нашли упомянутый грузовичок, но на скромную просьбу было отвечено решительным отказом. Может, они решили, что мы бесплатно хотим,- незивестно, словом, мы спустились с холма и пошли грустные куда-то. Пошли на станцию, неизвестно что надеясь там найти.
Станция находилась еще в трех километрах по проселку от деревни,- так и набегало восемь километров, обещанные нам кем-то. Дойдя до нее, мы быстро убедились в полной бессмысленности поисков чего бы то ни было здесь - единственный сарай с едва угадывающейся табличкой "Хаутаваара", бетонный скелет какого-то мертворожденного здания, единственный производящий впечатление обитаемого желто-траурный дом, рядом с которым не хотелось останавливаться... Пока мы в унынии разглядывали все это, присев на какие-то растущие из земли бетонные балки, мимо прошел тепловоз, свистнул и исчез в направлении реки. Наверное, если бы мы попросили, он бы нас подвез...
Мы тронулись в обратный путь; мы еще не успели устать, хотя мне уже начинало казаться, что я стер ноги или по крайней мере какие-то важные их элементы. Рассуждалась о темах, не имеющих никакого отношения к поиску транспорта и вообще ни к чему важному сейчас; от разговоров выделялась слюна и желудочный сок; что-то сводило внутри, а Игорек с особой изощренностью рассказывал, как бы отслаивалась и покидала организм слизистая желудка, если бы возникли причины; и от одних этих слов несчастный внутренний орган, уже находящийся на взводе из-за отсутствия завтрака, корчился и метался. Мы замерли на мостике через ручей метровой ширины; внизу - миниатюрные бочечки, сливы, цепочки валов. Очень интересно было в прошлом году рассматривать в Хибинах ярко-голубые ручьи, поражающие прозрачностью, и изучать влияние рельефа дна на структуру потока...
К десяти часам утра мы вернулись в лагерь, уставшие от совершенно бессмысленной двадцатикилометровой прогулки. Переходя уже реку, убедились еще раз в том, что лагерь с дороги не виден, но тем не менее искали глазами Натальину куртку. Когда мы уже шли от шоссе к стоянке, вдалеке среди ветвей показался неподвижный силуэт знакомой расцветки.
-Вот она.
-Хмм... Игорек, ты читал "Ночевала тучка золотая"?
Игорек подумал секунду и произнес, видимо поняв ход моих мыслей:
-Это там, где кого-то кишками к забору примотали?..
Но Наталья оказалась совершенно живой.
Мы собрали вещи и перетащили их к шоссе; там же, под насыпью, положили два каяка и неразобранную байдарку; сами сели на парапет на некотором расстоянии от реки в ожидании.
Машин было удручающе немного, и тем более ни одной, подходящей нам; еще бы, чего ожидать девятого-то мая? Время шло, шло, перешло через час, три часа, а потом и пять. Все это время мимо проезжали совершенно бесперспективные машины, большинство из которых мы даже не пытались застопить; а что делать в праздник грузовикам?! За все время ожидания произошло три запомнившихся мне вещи, о которых я и упомяну. Во-первых, я дошел до видневшегося невдалека знака "Бензоколонка" в надежде, что упомянутое сооружение находится где-то за поворотом; увы, при ближайшем рассмотрении знак пообещал мне до нее еще шестнадцать километров, и я утратил к нему интерес. Во-вторых, через двадцать минут после того, как я резво пробежался по заросшей травой насыпи с целью по нужде, мы увидели двух змей, то ли греющихся на солнце, то ли заботящихся о продолжении рода; они долго смотрели на нас с неприязнью. В-третьих, неторопливым шагом мимо прошествовала местная блядь, видимо, направляющаяся из Суоярви в Хаутаваару, с какой-то нехитрой ношей в авоське. Просто пройти мимо она сочла недостаточным и попросила огонька, Игорек ей дал коробок, а она, сломав последние две или три спички, удивительно естественным жестом (мне сразу вспомнилась пожилая карелка на мосту в Суойоки) вернула Игорьку коробок, сообщив без какой бы то ни было интонации:
-Спички кончились.
Барышня не имела, скорее всего, и двадцати лет от роду, и, глядя на ее удаляющуюся походку, мы уделили ее личности несколько слов.
-Вдалеке от города нередко встретить таких шлюх, таких, как бы это... таких... настолько... - Игорек не находил слова.
-Очевидных,- мрачно подсказала Наталья.
-Нет. Таких естественных, искренних.
Девушка медленно удалялась, выразительно шевеля тем, чем естественно было ей шевелить, и я согласился с Игорьком: что-то в ней было удивительно простое, может даже - наивное. Что-то хочется трахаться, вот люди какие-то сидят, нет ли у них огонька?..
Позже было решено, что, если бы я не молчал трагически, ожидая, когда она уйдет, а развил бы разговор по схеме, ею ожидаемой, и на какое-то время покинул бы обочину с целью развить отношения, мы были бы мгновенно награждены целым ворохом пустых грузовиков до самых Матросов. Но мы остались без грузовиков. Игорек говорил с легкой издевкой:
-Подумать только! Пустынное шоссе, до ближайшего жилья пять километров, а до ближайшего нормального жилья - двадцать пять, подходит женщина с очевидными намерениями! А он: магнолия...
Около половины седьмого Игорьку надоело сидеть, и он решил (остановись, читатель, если ты не Игорек! И попробуй догадаться!) - ПРАВИЛЬНО! Он решил взять все барахло на плечи и пойти в сторону Суоярви, потому что там много машин. Всего шестнадцать километров. А я, по свойственной мне покорности, граничащей иногда (как в этом случае и как во всем этом горе-походе) с идиотизмом, согласился. Единственное условие, которое я отстоял - заключалось в том, что я несу не больше чем один каяк, а остальное пусть Игорек тащит на себе. Он согласился; мы расстегнули фартук моей байдарки и запихали внутрь нее один из каяков, и Игорек начал это сооружение на себя надевать. Зная Игорька, могу предсказать дальнешее: он бы его, несомненно, надел; он бы отошел на километр от реки; у него бы развязался пупок; его, прижимающего к грудям два каяка и Наталью, увезли бы в больницу погранцы, а я бы остался с неразобранной байдаркой на берегу шоссе без каких бы то ни было перспектив. Впрочем, почти этим дело и кончилось.
К счастью, за три или четыре секунды до того, как он решился взвалить на себя эту пятиметровую сорокакилограммовую матрешку, из-за за поворота показался, безумно тарахтя двигателем, армейский грузовичок с крытым тентом кузовом. Это был третий за день грузовик; первым был невнятного типа рефрижиратор, ехавший в сторону Суоярви, вторым - яркий фургон "Кока-Колы". Водитель размашистым жестом опорожнил кузов на обочину, мы забросили рюкзаки, байдарку и каяк внутрь, и через минуту уже тряслись по чудовищной дороге в душном гремящем кузове грузовика.
Наталья ехала в кабине, по ее словам там громко играла музыка и ей не понравилась. Но о боже, что было со мной! Я никогда не ездил в кузове грузовика. Я быстро смирился с тарахтеньем и выхлопом, но тряска, превосходящая всякое разумение, едва не свела меня с ума; я задницей, я копчиком пересчитал все выбоины в асфальте от Хаутаваарского моста до Эссойлы; если бы мы сплавлялись по селевому потоку из остро наколотых валунов или по лавовой реке, какие так эффектно показывают по телевизору, вряд ли на мою долю выпало бы столько нещадных пинков под зад. Очень быстро стало ясно, почему порка палкой считалась одной из самых мучительных казней... Нет, у меня нет слов. Эта поездка была длиннее всего остального похода, но даже тысячную долю эмоций я передать не в состоянии. Сейчас, описывая это, я начинаю чувствовать боль в навсегда отбитых мышцах.
Нас выгрузили в Эссойле на развилке двух дорог; мужик уехал, ничего с нас не взяв. Сейчас был вечер девятого мая, мы, три человека с тремя рюкзаками и условно двумя лодками, находились в центре довольно крупного поселка, поселка, отмечающего праздник так же, как и все другие поселки нашей страны. Палатку поставить было практически негде: она была бы либо вызывающе заметна, либо наполовину погружена в кочковатое болото среди недоделанных сосенок. Мы стали стопить все машины подряд, вплоть до легковушек, неясно на что надеясь. Какой-то мужик на велосипеде проезжал мимо несколько раз и махал рукой; весьма пьяного вида местный житель подъехал на хлебовозе и что-то невнятно говорил, но мы не стали бы ехать на его грузовике в любом случае, потому что в успешном окончании поездки более чем сомневались. Проехал небольшой джип с пьяными вдрабадан новыми русскими, даже остановившийся, но, узнав пункт назначения, уехавший сразу же. Потом он возвратился и долго стоял напротив нас, что мне безумно не нравилось и вызывало самые неприятные подозрения; к несчастью или к счастью, в это время мы были заняты разговором с еще одним не держащимся на ногах местным, который отговаривал нас от плаванья по бурным озерам, советуя, прежде всего, оказавшись в воде, обвязать себя за шею веревкой, обвязать товарища, а свободный конец прицепить к лодке так прочно, как только можно. Честное слово, я не вру.
Этого последнего пьянчугу мы спроводили уже под вечер, солнце уже скрылось, небо постепенно бледнело и желтело. Мне все не нравилось: недружелюбное население, пыльная дорога, режущий желудок; мимо проехал фургон, тот, который утром мы видели движущийся в Суоярви, но он не остановился. Мы совсем загрустили и не имели никаких предположений о будущем, когда этот фургон, видимо что-то сообразив, вынырнул из-за поворота, за которым несколько минут назад скрылся. Тут уж все стало ясно.
Дальнейшее было печально. Игорек, подойдя к кабине, спросил: "До Матросов или до Петрозаводска?". "Идет" - ответили ему; как и раньше, мы покидали вещи в грузовик (забыл сказать, в первом грузовике моя байда не поместилась и нос ее где-то на метр торчал из-под брезента), на этот раз Наталья забралась к Игорьку в кузов, а я сел в кабину к водителям. Мы поехали; через десять секунд стало ясно, что мы едем в Петрозаводск; это и было печально; впрочем, весь поход был печален, и завершение его, увы, вполне закономерно.
В любом случае, тот день был огромным источником познания жизни для меня: от шести часов утра девятого мая до девяти часов утра десятого - я столько успел пережить, прочувствовать и обдумать... Мысли, бесконечно глубокие, если погрузиться в них, такие занудные и неприятные сейчас, когда я, ощущая под пальцами нагретые касаниями клавиши, созерцаю черные на сером буквы и чуть выше, в прямоугольнике окна, игру розового и серого на вечерних, ночных, затем утренних облаках... Забавно, что для самых глобальных пониманий фоном были именно эти слабо эволюционирующие облака.
Я разговаривал с двумя водителями, их обоих звали Игорями (честное слово). Они сказали: посмотри налево; я посмотрел и увидел за полосой деревьев темно-серую в сумерках гладь Сямозера, над ней - такого же цвета облака, и вдоль горизонта - ярко-красную полосу, наполненную равномерным закатом. В темноте дорога все больше напоминала узкую реку, петляющую среди леса...
-Здесь что, тоже пороги есть?- недоверчиво спрашивал один из водителей,- эх, разве здесь пороги! Приезжай к нам, в Лоухский район, вот там - пороги! Как эти озера называются, где мы рыбу ловим?..
-Куйто,- подсказал другой.
-Да. Вот в него речки впадают - класс! Пороги так пороги, скалы, камни вокруг! Что там за речка?..
-Писта.
-Да, точно, Писта. Нечего здесь делать, на Шуе; ходите на Писту,- это мужик обращался ко мне, но вставить слово я не успевал.
-Там ходят туристы,- сказал другой,- сижу, ловлю рыбу, где... где-то на Кумасярви... Вдруг турист, один, на маленькой лодке - ух - мимо пронесся, чуть леску не порвал. А за ним - другой, третий, и пошли, и пошли! И откуда берутся, не понятно, вроде рядом уже колючая проволока, погрансистема!
-Ты где живешь?- вопрос мне.
-В Ленинграде.
-Где учишься?
-В Политехе.
-А, я знаю те места! Лесная, Площадь Мужества... Я тоже там учился!
-Где же?
-В Лесотехнической Академии!..
-Ты кем будешь-то, когда институт закончишь?- вопрос мне.
-Не знаю.
-Ну, что за образование? Учителем можешь стать?
-В принципе, могу и учителем.
-Здорово! Приезжай к нам, нам учителя нужны.
-И вообще, что там интересного в городе,- сказал другой,- действительно, живи в Карелии, таких мест нигде не найдешь...
-У нас на севере финнов много,- сказал первый (как их еще называть, если тот - Игорь и тот - Игорь? Хм, и в кузове еще Игорь). Под севером они подразумевали свой Лоухский район.
-Ты по-финнски говорить умеешь?
-Нет.
-Ничего! Мы тебя женим на финнке - быстро научишься. Финнки у нас красивые...
Я смотрел вперед, на темную даже в свете фар дорогу, на которую выбегали испуганные зайцы, захваченный предприимчивостью сидящих по сторонам от меня дальнобойщиков, которые так быстро переселили меня из Петербурга в Карелию, в Лоухский район, устроили в школу учителем и женили на финнке...
Перед самым Петрозаводском - море огней впереди, ощущение прибытия в большой город. Ощущение, вроде бы раньше не испытанное, но какое-то щемящее и знакомое. Один или два раза в жизни я, глядя в ночь из окна плацартного вагона, внезапно понимал, что люди делятся не на хороших и плохих, не на мужчин и женщин, а прежде всего - на тех, кто в пути, и тех, кто ничего не знает, не хочет знать, не узнает... Сейчас было что-то похожее и что-то другое: не процесс движения под стук колес, без конца и без начала, а цель впереди, локальная, ненужная цель, но наверняка ведущая к чему-то... Может, именно это кто-то называет "чувством дороги". Я никогда раньше не занимался автостопом; но тогда я захотел и это желание меня уже вряд ли покинет. По гулкому мосту мы проехали над черной, неровной Шуей - той же рекой, которую оставили совсем недавно... Наконец - мы, с рюкзаками и лодками, снова оказались на берегу дороги.
-Где мы?- спросил, щурясь, только что вылезший из кузова Игорек.
-Граница Петрозаводска,- сказал я, и Игорек распахнул глаза... Нужно было конкретнее указывать место назначения!!!
Ну, и что в итоге?
Контрольно-пропускной пункт впереди рушил надежды. Людей в кузове возить нельзя. Ни в какой транспорт по-честному мы поместиться не могли - пятиметровая дура мешала. Нужно было ее разбирать. Было уже заполночь, черный горизонт, звезды в небе, огни машин - здесь-то их было полно! И целый день трахались с неразобранной лодкой зря; это мне хороший урок: решение показалось легким - чем разбирать, потом собирать на Большом Толли, оставим как есть - а на самом деле лучше бы разобрал в начале! Не в первый раз я попадаюсь подобным образом, подводит меня "авось", когда же я научусь на ошибках?
Может, и было решение проблемы, не знаю, мы были не в том состоянии, чтобы трезво рассуждать; двумя-тремя фразами мы нарушили хрупкое равновесие, которое однажды уже пропадало в этом походе, но было невероятными усилиями восстановлено, и теперь снова молча скрипели душевными зубами, разговаривая друг с другом через силу и лишь в случае крайней необходимости.
Напротив нас остановилось два грузовика с другими дальнобойщиками, лицами кавказской национальности, которые очень нами заинтересовались, подходя и разглядывая в упор. Они спрашивали, нет ли у нас порошка, от которого улэтаэшь, потом сказали, чтоб мы вели себя менее скованно, что сейчас приедут их друзья и мы вместе будем веселиться. Нам не хотелось вместе с ними веселиться, поэтому мы быстро ретировались в сторону поста гаи; мы прекрасно передвигались в одну ходку - надели рюкзаки, Наталья первая, держит кончик каяка, Игорек второй, держит кончик каяка и кончик байдарки, я поледний, держу кончик байдарки (второй каяк вложен в нее, повторю). Рядом с кпп, весь в дорожной пыли, я разобрал байдарку (я потом не мог ее отчистить от дорожной пыли и только на Смене смыл этот гнусный налет. Байдарка не должна лежать на обочине шоссе.), после чего мы передвинулись к бензоколонке, бывшей в паре сотен метров. Как всегда, на обратном пути объема рюкзака катастрофически не хватает: по пути туда влезло почти все, сейчас, когда съедено восемь килограммов еды и соответственно убыл объем, не влезло многое - каску пришлось повесить на боковые стяжки.
Мы пообедали (это в два часа ночи) в забегаловке при бензоколонке. О, у меня нет слов, чтобы воспеть человеческую пищу после возвращения из похода! Это тема для отдельной статьи; скажу только, что бледные пельмени, украшенные кусочком маргарина, подарили мне неописуемое блаженство. Это правило, не исключение. Обязательно как-нибудь распространюсь...
После этого Игорек с Натальей, вечно страдающие недосыпом, страшно соскрючившись (словечко Хармса), сидели в прихожей этой забегаловки и спали, а я следил за уже упоминавшейся игрой цвета на развешенных на севере облаках. Несколько раз я приоткрывал дверь и поглядывал на спящих, на их усталые, недобрые лица; я сидел на улице в пластиковом кресле и смотрел на постепенно светлеющий мир вокруг меня.
Десять дней назад был: холодный Петрозаводск, пугающая черная вода; сейчас: розовое небо, я наблюдал его изменения почти всю ночь; если повезет - я не знаю, когда поезд - сегодня вечером буду дома... Нет, определенно, знакомое настроение: мне хреново от одиночества, я ненавижу людей, но мне хреново от одиночества. Хотя, все люди, в целом - удивительные сволочи; и каждый по отдельности - не лучше...
Но неясно-что мешает мне насрать на человечество вот уже сколько лет..

Александр Серков (на главную)